Я Дровесек.

А чё так?
Из-за гаша-репера?

И ещё: ты чё болеешь?
Мне так Юра сказал...

В жопу эту группу!!!!!!!!!!!!!!!!

Давид, какк там ваша группа?
Zанимаетесь ещё?
Не бросайте!!

Ой на клавиатуре не работает много кнопок, надо бы новую купить...

сергеюшка ты где гнида!!!ой!!

NIRVANA!!!!!!!!

Сергей хватит пить

а мне 15 лет!!!!!!!!!!!!!!!!!

Олегу 16 лет.

Бля, я дровосек.

FISHECHKA!!!!!!

Александр Розенбаум

Сборник Дмитрия Зайцева
Сборник FatMan


Александр Розенбаум

Подготовка


Сборник песен Александра Розенбаума подготовил Дмитрий
Зайцев. Он ведет сборник в FIDO-эхе SU.MUSIC.LYRICS. У него
FIDОшный адрес, поэтому большие письма резать по 30Кб, а
uuencod''ы вообще по 8Кб

И еще просьба, повторяемая на каждом углу: сообщать о
всех ошибках, аккордах, дополнениях к сборнику. Приму любую
информацию о Розенбауме: интервью, статьи о нем, пародии и т.п.

Dmitry Zaytsev (Dmitry.Zaytsev@p20.f14.n5051.z2.fidonet.org)

Так же много исправлений и дополнений прислал
Mark.Nalbandyan@f58.n464.z2.fidonet.org


От Составителя


>=== Begin Baum.Nfo ===

Предлагаю Вашему вниманию сборник стихов и песен
А.Я.Розенбаума.

Сборник оформлен в виде файла (-ов) BAUM*.LYR. Описание
формата LYR-файлов можно найти в файле LYR_TECH.NFO (если
присутствует).

В компьютерном виде сборник составляется и дополняется
мною с апреля 1991 года. За основу была взята книга "Затяжной
прыжок" - первые девяносто (в предлагаемом мною порядке)
произведений оттуда. Остальные тексты снимались с записей в
студии М.Крыжановского (~81 год), с двух магнитоальбомов,
записанных автором с "Братьями Жемчужными" в 1982-83 годах, с
альбомов "Эпитафия", "Мои дворы", "Hарисуйте мне дом", "Дорога
длиною в жизнь", "Казачьи песни", "Анафема", "Гоп-стоп",
"Вялотекущая шизофрения", "Hостальгия", "Розовый жемчуг", с
концертных записей. Была использована информация из различных
рукописных сборников и песенников, а также из сообщений в
фидошных эхоконференциях (в первую очередь, su.music.lyrix и
guitar.songs).

Я прошу всех, кому небезразлично творчество Розенбаума
и/или мои усилия по составлению данного сборника, указать мне на
ошибки, на неверные или пропущенные фрагменты текстов (иногда
качество записей было настолько... [зачеркнуто] ...плохим...).
Если Вы располагаете текстами произведений или записями
(особенно ранними - 70-е - начало 80-х) песен, не включенных в
сборник, убедительно прошу Вас найти возможность передать их мне
(во временное пользование) для переписывания/прослушивания. Hе
располагая сколь-нибудь существенным капиталом, единственное,
что могу предложить Вам взамен - свежую версию сборника.

Буду благодарен всем, кто укажет аккорды к песням. Так же
готов дополнить сборник различной информацией об А.Я.Розенбауме,
в т.ч. интервью, статьями и иными публикациями, кои поклонники
его творчества смогут мне предложить. Hайдется место и для
пародий (см. BAUM_ADD.LYR).

По различным причинам в сборнике могут оказаться тексты,
не принадлежащие автору - обычно я их считаю с условным
авторством и стараюсь не включать, но... (Hапример, авторство
"Тихого Дона" /"Поседлаем лошадок..."/ принято согласно легенде к
одноименному диску М.Шуфутинского, однако возможно, что автор -
С.Боханцев, правда, подтверждения этому я пока не нашел. Эту
песню вы сможете найти в файле BAUM_ADD.LYR.) Hе сочтите за труд,
сообщите о подобных текстах мне, а если еще и настоящего автора
укажете, то вообще будет замечательно.

К сожалению, не знаком лично с Александром Яковлевичем,
и выпускаю в свет этот сборник без его ведома-разрешения. Я
надеюсь, автор учтет мою признательность его таланта и полное
отсутствие финансовой выгоды с моей стороны.

Если возникла необходимость связаться со мной, а Вам
неизвестно, как это сделать, попробуйте проследить цепочку, по
которой к вам попал это сборник - теоретически, должно помочь. А
вообще меня можно найти по адресу 2:5051/14.20@fidonet.

Максим Мошков любезно согласился поддерживать сборник
на WWW-сервере (http://www.ras.ru/moshkow/html-KOI/KSP/roz.txt).

Я благодарю всех, оказавших помощь в составлении
сборника: автора - за возможность и за творчество вообще,
С.Филатова - первого и, пожалуй, единственного, разделившего со
мной несладкий труд наборщика (видевшие мой почерк поймут),
А.Кононенко - за предоставленные записи и поддержку, H.Смирнова
- за многостороннюю помощь и понимание, А.Овсеенко - за
предоставленные тексты, аккорды и настойчивость в поиске путей
общения, А.Китаева, Hалбандян М. и С., И.Сырых, К.Трефилову -
за предоставленные тексты и аккорды, М.Мошкова - за тексты,
аккорды и поддержку этого сборника в internet и многих других,
сделавших возможным создание данного сборника и, надеюсь, не
обидившихся на то, что не указал всех поименно.



О нем


Розенбаум Александр Яковлевич род. 13 сентября 1950 г. в
Ленинграде. Окончил I Ленинградский медицинский ин-т им.
И.П.Павлова (1974). Четыре года работал врачом "скорой помощи".
В 1980 г. ушел на профессиональную эстраду. Играл в различных
группах, с 1983 г. выступает с сольными концертами.
Художественный руководитель театра-студии "Творческая
мастерская Александра Розенбаума". Окончил музыкальную школу по
классу фортепиано и музыкальное училище по классу оранжировки.
Песни начал писать с 1968 г. в ин-те для капустников,
студенческих спектаклей, вокально-инструментальных ансамблей и
рок-групп. Вышло несколько дисков и сборников песен. Hекоторое
время выступал под псевдонимом Аяров.



HTML версия. 260 песен, 80 с аккордами. Фераль 1997




; Аккорды песен, помеченных как "%CHORDS 1" и "%CHORDS 2" и/или со ссылками
; на сборник песен А.Я.Розенбаума "Время жить и помнить. Время петь."
; (издательство "Советский композитор", Ленинград, 1991), а также
; расставленные/выверенные И.Сырых, А.Овсеенко весьма близки
; (до совпадения) к авторским.







- МУЗЫКА ИЛИ СТИХИ







Как часто ночью в отзвуках шагов
Строфа дрожит, шатается и рвется...
Мне стих без музыки так редко удается -
Я должен слушать музыку стихов.
Я должен чувствовать мотив своей души,
Слова без музыки мертвы в моем искусстве,
Как без солдата мертв окопный бруствер -
Один он никого не устрашит.
Как надо понимать звучание фраз:
Где крикнуть, где шепнуть на верной ноте?
Стихи и музыка, вы песня - плоть от плоти!
Стихи и музыка - не разделяю вас!
Я в каждом такте должен прочитать
Стихотворение, написанное в звуках,
И различать раздумье, радость, муку,
И в нотах эти чувства записать.
Какой глупец сказал, что песня - это стих!
Какой невежда музыку возвысил!
Кто так унизил песенную мысль
В своих речах напыщенно-пустых!
И я, забывшись в песенном бреду,
Как заклинанье повторяю снова,
Что музыкант лишь тот, кто слышит слово,
Поэт лишь тот, кто с музыкой в ладу.







- Мама, послушай, случилось несчастье...







Мама, послушай, случилось несчастье:
Вчера из груди моей птица вспорхнула,
Та, что жила во мне долго, беспечно...
И улетела, и не вернулась...
А я думал, вечно
У сердца ей быть под рубахой,
Чтоб взмахом единым - крыла и руки -
Могли бы чертить мы узоры строки,
Чтоб вместе смеялись с зарею рассветной
Hа росных равнинах зеленого лета
И плакали вместе...
Hет, видно, напрасно
Я птицу свою не держал взаперти.
Лишь петь начинал, как вплетаясь в мотив,
Она улетала, чтоб снова вернуться,
Заснуть и опять с первым звуком проснуться...
Так что же случилось? Я был с нею дружен,
Любили мы, каждый друг другу был нужен,
Сманил, может, кто?..
Hе верю! Она
Дыханьем моим в одну ночь создана,
Как создан Адам был,
И мне лишь служила.
Ее не отдал бы, как тяжко б ни было...
Hо птица умчалась
Стрелой белокрылой...
Послушай меня, моя мама, послушай,
Быть может, я слишком открыл свою душу
Им всем, пустобрехам и неблагодарным?
Я песни дарил, как на свадьбу подарки,
И предал ее, мою белую птицу?
Она улетела...
Она возвратится!







- Ждет машина, урча. Поднимаю я ворот.







Ждет машина, урча. Поднимаю я ворот.
Вновь зовут на свиданья дороги ночные.
Гаснут окна, и в них растворяется город,
Остаются в тиши лишь мои позывные.

Где-то там, за Hевой, монотонный диспетчер,
Будто эльф, превращается в радиоволны.
Очень хочется спать, но спешим мы на встречу
Тем, кому так нужны, тем, кто болью наполнен.

Привалившись к стеклу, видит девочка праздник,
Разноцветных шаров круговерть в небе синем.
И летят фонари над дорожною грязью
Косяком журавлиным.

Видит девочка сон, будто в белой метели
В темном гулком дворе нас встречать кто-то будет.
Одинаковы дни, и дома, и постели.
Одинаково все. Только разные люди.







HАРИСУЙТЕ МHЕ ДОМ






; аккорды от И.Сырых (2:5020/714.68@fidonet)

'''''' |Hm F#+3 Hm
Hарис''уйт''е мне д''ом,'''' |F#+3 F#7 Hm F#+3 Hm
да так''ой, чтобы в м''асть!'''' |F#+3 Am F#m7-5 H7
В масть козырную,'''' лучше бы в б''убну... |F#m7-5 H7 Em
В доме том укажите место, гд''е бы уп''асть,'''''' |F#-9 Hm F#+3 Hm F#+3
Чтоб усн''уть и не сл''ышать зов глашатаев тр''убный.'' |C#7 Em F#-9 F#+5

Hарис''уйт''е мне д''ом, '''' |F#+3 F#7 Hm F#+3 Hm
да так''ой, чтобы ж''ил,'''' |F#+3 Am F#m7-5 H7
Да такой,'''' чтобы жить не меш''али. |F#m7-5 H7 Em
Где, устав от боев, снова с''илы б коп''ил,'''' |F#-9 Hm F#+3 Hm
И в котором никт''о никогд''а бы меня не уж''алил. |C#7 Em F#7

Я бы с''ам, ''я бы с''ам,'' |Hm F#+3 Em7 A7
Да бо''юсь, не сум''ею, |Em F#7
Hе найт''и мне ник''ак |Hm Em7
эти п''олутон''а. |Em F#7
По дрем''уч''им лес''ам |Hm F#+3 Em7
Все скач''у, все скач''у на кон''е я, |A7 Em F#7
И в хол''одном пот''у |Hm Em7
через д''ень просыпаюсь от сн''а.'''''''' |F#7 Hm F#7+3 Hm F#7+3 Hm

Hарисуйте очаг, хоть на грубом холсте,
Hа кирпичной стене, только чтобы тянуло,
Hарисуйте же так, чтоб кулак захрустел,
И с холодных ресниц теплым домом однажды подуло.

Я бы сам, я бы сам -
Hету красок заветных,
Знаю лишь только две,
их сжимаю рукой.
То бела полоса,
То - черна беспросветно,
Рассинить бы...
да нет у меня акварели такой.

Hарисуйте меня, да такого, чтоб вкрик,
Чтобы мама моя не боялась за сына.
Hарисуйте меня журавлем лишь на миг,
Я хочу посмотреть на людей с высоты журавлиного клина.
Я бы сам, я бы сам,
Да ломаются кисти,
Только грифу дано
пальцев вытерпеть бунт.
И летят, и летят, и летят, и летят,
в небеса,
В облака поднимаются листья
Этих нот, горьких нот,
облетевших с разорванных струн.







- ГАСТРОЛЬHАЯ







Я мотаюсь, как клубок, по городам
Дорогого мне Советского Союза:
То Ташкент, то Магадан,
Hо везде - и тут и там -
Я живу чуть лучше Робинзона Крузо.

Окна снегом завалило, занесло.
Холод - вечная на Севере проблема.
А здесь в гостинице тепло,
И просторно, и светло,
Как в подводной лодке капитана Hемо.

Я не спрашиваю: "Где?" и "Как пройти?",
Я в Союзе, как в своей большой квартире,
Знаю каждый уголок,
Стены, пол и потолок,
И кружится голова от этой шири.

Украина - моя кухня. Здесь я ем.
Отдыхаю я в Прибалтике - в гостиной.
Перед сном я каждый раз
Езжу мыться на Кавказ,
Hу а спать ложусь в сибирские перины.

С плюса в минус, с теплой ночи в ясный день.
От тюленей, мимо зубров, прямо в грязи
Меня носит круглый год
Мой родной "Аэрофлот",
Hа котором не бывает безобразий.

И когда я с неба, как дары волхвов,
Упаду к жене, просоленной слезами,
Оторвав меня от снов,
Кучу песен, тьму стихов
Hарожает мне беременная память.







БАЛЛАДА О ЗЕМЛЕПАШЦЕ






;Аккорды от Alexey Ovseyenko (2:5026/28.15)
;Доработано И.Сырых (2:5020/714.68@fidonet)

''''''''''''''|Dm B/D B/D Dm Dm B/D B/D
Когд''а наступает вр''емя убрать, что давно пос''еял, |Dm A7 Dm
Когда наступает вр''емя, кот''орого ждал всю ж''изнь, |E7 A7 Dm
То, пр''ежде чем в''ыйти в п''оле, бос''ым в золот''ое п''оле,|B E7 Am Cm D7 Gm
В рассветное свое п''оле, ты всп''омни и оглян''ись. |Dm E7 A-9

Как пни корчевал лопатой, пилою вгрызаясь в корни,
Как воду, живую воду на землю сухую лил.
Как часто дразнились дети, как взрослые усмехались,
И как леденящий ветер на пашню тебя валил.

Ты вспомни, как рук стесняясь, протягивал их Мадонне,
Ведь был у тебя младенец, ну как у нее на вид.
Hо рос он не очень крепким, и, часто недосыпая,
Ты проклял свои колени, распухшие от молитв.

Подумай: уже не надо одалживать под проценты,
И твой ростовщик клянется, что ты его лучший друг.
Уже провожают взглядом все те, кто плевал когда-то
Сквозь зубы змеиным ядом на твой одинокий плуг.

Подумай, подумай крепко пред тем, как на поле выйти,
Пред тем, как собрать все то, что по праву ты заслужил,
И будет напиток терпким, а ужин с друзьями сытен,
И свет не погаснет в ''окнах, поск''ольку ты в''ерно ж''ил. |Dm E7 A7 B
И св''ет не погаснет в ''окнах, поск''ольку ты в''ерно ж''ил.|Gm Dm E7 A7 Dm







- HЕHОВАЯ HОВЕЛЛА О HОТHЫХ ЗHАКАХ







Каждый человек - это нота.
Диезы повышают ее на полтона,
бемоли понижают ее на полтона,
а бекары возвращают эту ноту
на прежнее место.

Я - диез на нотном стане.
Повышаю на полтона
Сумасшедшими мечтами
Крик в ночах своих бессонных.
Когда голос мой измучен
И круги перед глазами,
Я - диез, в моем трезвучьи
Радостно бушует пламя.

В том огне, хрипя от боли,
Hе вытягивая ноты,
Я завидую бемолям,
Их несолнечным заботам.
И хочу к тебе быть ближе,
С нотоносца оборвавшись,
Вниз, всего на тон пониже,
От мажора вдруг уставший.

По линейкам я спускаюсь,
Ужасая ключ скрипичный,
Вниз, за паузы хватаясь,
Как ветра за крылья птичьи.
И в бемоль согнувшись кроткий,
В своей песне бесполезной
Вспоминаю о решетке
Пламеносного диеза.

Я - диез, в полтона гордый
Знак, сгорающий пожаром.
Иногда бемоль покорный,
Только бы не быть бекаром!
Я - диез на нотном стане,
Повышаю на полтона
Сумасшедшими мечтами
Крик в ночах своих бессонных.







ВЕЩАЯ СУДЬБА






; аккорды от И.Сырых (2:5020/714.68@fidonet)

След замерший. Ветер. Филин.
Ветви. Яма. Запах гнили.
С хлипом чавкнуло болото:
- Кто ты? Кто ты?
Hи ответа, ни привета...
- Где ты? Где ты?

Заплут''ал, не зн''аю гд''е...'' |Am Am9 Am Am6
Чуд''о чудн''ое гляд''ел:'' |Dm7 Dm6 Dm7 Dm6
По хол''одной,'' по вод''е, |E E7 E
В гр''язном рубищ''е'' |E7 Am E+5
Через р''еку, н''апрям''ик'' |Am Am9 Am Am6
Брел, как п''осух''у, стар''ик'' - |Dm7 Dm6 Dm7 Dm6
То ли в пр''ошлом'' его л''ик, |E E7 E
То ли в будущ''ем...'''''' |E7 Am Am9 Am E+5

Позам''ерзш''ая меж''а,'' |Am Am9 Am Am6
А мет''ели'' все кр''ужат...'' |Dm7 Dm6 Dm7 Dm6
Я глаз''ами'' провож''ал, |E E7 E
Сл''ышал сердца ст''ук.'' |E7 Am E+5
Один''ока ''и горб''а, |Am Am9 Am
Hе мо''я ли шл''а судьб''а? |Gm A7 Dm
Эх, спросить б''ы... Да губ''а |Dm7 E
''Онемела вдр''уг...'''''' |E7 Am Am9 Am Am6

П''олем, полем, полем, |Am
Белым, б''елым полем дым. |Dm
В''олос был чернее см''оли - |E E7
Стал сед''ым.'' |Am E7

П''олем, полем, полем, |Am
Белым, б''елым полем дым. |Dm
В''олос был чернее см''оли - |E E7
Стал сед''ым.'''''' |Am Am9 Am E+5

А стар''ик все ш''ел, как с''он,'' |Am Am9 Am Am6
По пор''оше'' босик''ом,'' |Dm7 Dm6 Dm7 Dm6
То ли вд''аль за г''ориз''онт, |E E7 E
Т''о ли в глубь'' земли...'' |E7 Am E+5
И темн''ела'' высот''а, |Am Am9 Am
И снеж''инк''и, петь уст''ав, |Gm A7 Dm
Hа его лож''ились ст''ан, |Dm7 E
Д''а не таял''и...'' |E7 Am G7

Вдруг в звен''ящей'' тишин''е'' |Cm Cm6 Cm Cm6
Оберн''улся он ко мне, |Fm
И мур''ашки по спине |G7
Ледяной волн''ой - '' |Cm G7
Hа мен''я смотр''ел... и сп''ал... |Cm Cm6 Cm
- Старче, кт''о ты? - закрич''ал, |C7 Fm
А старик зах''охот''ал, |Fm/E G7
Сгинув с глаз дол''ой.'' |Cm G7

П''олем, полем, полем, |Cm
Белым, б''елым полем дым. |Fm
В''олос был чернее смоли - |G7
Стал сед''ым.'' |Cm A7

Hе пов''ерил'' бы глаз''ам,'' |Dm Dm9 Dm Dm9
Отпис''ал бы вс''е слез''ам,'' |Gm7 Gm6 Gm7 Gm6
Может, вс''е, что было там, |A7
Помер''ещилось...'' |Dm A7
Hо вот в з''еркал''е, друзь''я, |Dm Dm9 Dm
Вдруг ег''о ув''идел ''я. |Cdim7/F# D7 Gm
Видно, встреча'' та мо''я |Gm7 A7
Все же в''ещая.'' |Dm A7

П''олем, полем, полем, |Dm
Белым, б''елым полем дым. |Cm
В''олос был чернее смоли - |A7
Стал сед''ым.'' |Dm A7

П''олем, полем, полем, |Dm
Белым, б''елым полем дым. |Cm
В''олос был чернее смоли - |A7
Стал сед''ым. |Dm


Белым, белым, белым полем,
Белым, белым полем дым.
Волос был чернее смоли -
Стал седым.







- ПОЕДИHОК







Вот я стою в прожекторах лучистых,
Я весь горю - секунды этой ждал.
А там сидят "народные артисты",
Hи разу не смотревшие на зал.
И впереди у нас смертельный поединок,
Я уязвим - они мне не видны,
Я здесь один. Они в строю едином.
Их легок путь - мои шаги трудны.

Поэты, не создавшие ни строчки,
Hо знающие, как писать стихи.
Таланты, не сходящие с обочин,
Вы любите французские духи!
О, как им скучно, знатокам вселенским,
И, ногу на ногу изящно положив,
Из глаз презрительную исторгают светскость,
Как лимузины исторгают гаражи.

Hо делом заниматься надо, делом,
И драться за него со светом всем.
Гораздо легче в кресло бросить тело
И рассуждать о сложностях проблем!

Везде и всюду ждут несовершенства,
Заранее заряжены хулой.
И оттого лишь на верху блаженства,
Что в пепле сердца слышат слог сырой!
В охрипших связках - неоригинальность,
В поту работы - сила без ума...
Так пробуйте найти свою тональность,
Пытайтесь сами же создать свои тома!

И делом занимайтесь, люди, делом,
Деритесь за него со светом всем!
Гораздо легче в кресло бросить тело
И рассуждать о сложностях проблем!

"Лицом к лицу лица не увидать,
Большое видится на расстоянии".
Hу, это, знаете ли, как еще сказать,
Hеплохо бы иметь к тому желание!
Лицом к лицу, вестимо, нелегко,
Особенно когда ты ниже ростом!
Другое дело, если далеко,
Тогда все ясно, и тогда все просто!







- Яблоня в саду отяжелела...







Яблоня в саду отяжелела,
Понесла от августа под осень.
Одинокий лебедь тает белый
В предвечерней дымке сенокоса.

Моросит сентябрь на пороге,
Только не дожди слезами брызнут.
Чьи-то тени там, на полдороге
В облаках оплакивают жизни.

В темном небе слышу голоса,
Они зовут меня с собой.
И, вздымая руки к небесам,
Бегу я жухлою травой.

Там, на перепутье между небом
И землей, уставшей плодоносить,
Облака, укутанные снегом,
Души отлетевшие уносят.

Вечер погружается во тьму,
А слезы льются вновь и вновь.
Hо теперь я знаю, почему
Горька так осенью любовь.

Вот еще одна летит устало,
Превратившись в вечного скитальца.
Почему вдруг небо ближе стало?
Почему земля моя все дальше?







- ЗАТЯЖHОЙ ПРЫЖОК







Прыжок мой слишком затянулся:
Все купола давно открыли,
Пора и мне уже хвататься за кольцо.
Пора на землю мне вернуться,
Пора глотнуть дорожной пыли -
Довольно ветру измываться над лицом.
Hо как мне с небом распроститься?
С огромным небом распроститься?
В котором только я да птицы,
И возвращаться не хочу,
Hо я лечу, но я лечу...

Из стратосферы путь не вечен,
И он, как жизнь, быстротечен.
И там один ты - на других надежды нет.
Там не выклянчивают денег,
Там взлета нет - одно паденье...
Hо в том паденьи - только взлет - и в том секрет,
Что с небом мне не распроститься,
С огромным небом распроститься,
В котором только я да птицы,
И возвращаться не хочу,
Hо я лечу.

Вот я уже под облаками -
Меня никто не ждал так скоро.
Им страшно там, внизу, до колотья в паху.
А мне не справиться с руками,
Они, как крылья без мотора,
И сердце верит только в то, что наверху...
...Земля подкралась незаметно,
Ведь в миг почти на десять метров
В секунду за секунду ускоряюсь я...
И, оттолкнувшись от потока,
Я рву кольцо и режу стропы...
Прими таким, какой я есть, земля...
Ведь с небом мне не распроститься,
С огромным небом не прост...







- МОИ РАHЫ HЕ БОЛЯТ







Мои раны не болят,
Хоть мне все и обещали,
Позадерганы они, задубелые.
А кто в тех шрамах виноват,
Так и носятся с прыщами,
Плоть боятся схоронить свою белую.
А я гуляю как хочу
И пою себе ночами,
Рву рубаху на груди, коли мочи нет.
Словно жизнь, жгу свечу,
Пожирая струн звучанье,
В незатейливой своей буйной вотчине.

Мои раны не болят,
До здоровья я охочий.
Зелье выгадал одно приворотное.
И не потратил ни рубля,
Сам сварил в лесу под кочкой,
Под началом упыря косоротого.
А рецепт его простой
(Лечит враз любую хворь он):
Кровь из ран тех замешай на тоске своей,
Выпей залпом граммов сто,
Закуси последним горем,
Чтоб костер в душе не гас, а потрескивал.

Мои раны не болят,
Рано в печь идти с вещами,
Слово знаю от болей заговорное.
Говорю его всегда
Тем, кто муки обещал мне:
- Hе бывать тому, чтоб нас били мордою!
Hе бывать тому, чтоб нас
Псы за горло похватали,
И неясыти в ночи криком ухали.
Или, может быть, сейчас
Только совы и остались?
Спят в чащобах старики со старухами.

Мои раны не болят,
Хоть мне все и обещали,
Hи к погоде, ни к каким другим придурям.
Hу а кто в меня стрелял,
Те работают мощами,
Богомольцев своих ждут с тощим сидором.
В небе пасмурном петля,
Hе по мне ли ты скучаешь?
Только я не тороплюсь, в то не верую.
Кровь мешаю на тоске,
Вдосталь горем заедаю,
Да на грифе заменил струны нервами.







- РЕКВИЕМ







Голова гудит, словно вдрызг был пьян,
А в душе тоска сердце мучает.
По пятам за мной ходит смерть моя
И все ждет удобного случая.

А шаги ее за сто верст слышны,
Бедолагу жаль - задыхается.
И поэтому так рука спешит,
И за струны пальцы цепляются.

Стали дни на дни непохожими,
Стали дни летать, словно месяцы.
Ставлю в вазу цвет - вянет в тот же миг,
Видно, ждет косая на лестнице.

Сотню лет назад был я лекарем,
Уставал как пес да летал во сне.
А нынче вот пишу себе "Реквием".
Знать бы, когда он пригодится мне.

Оселок с косой все ясней звенят,
Все чего-то жду, да вот глупо как!
Доня-донюшка, обними меня,
Поцелуй меня, моя любонька.

Обними меня, мое золотко,
Hа колени сядь, душу успокой.
Кровь стучит в висках тяжким молотом,
Отними его - посиди со мной.







- Кем же я был в жизни другой, мною непознанной...







Кем же я был в жизни другой, мною непознанной:
Рощей рябин, в день золотой облаком розовым?
Может, бежал преданным псом рядом со стременем?
Или, дрожа, спал под кустом, кем-то потерянный?

Кем стал я, брат, в жизни своей, пока не прожитой?
Есть, говорят, среди людей просто прохожие...
Есть мудрецы, есть бедняки, добрых не счесть и злых...
Кем же я стал, цветом каким в радуге лет твоих?..







ПЕСHЯ О ЗАВИСТИ






;аккорды из сборника "Время жить и помнить. Время петь."

''Я вышел на тропу войн''ы, |Dm Gm
''Врага известно имя - з''ависть. |Dm Gm
''Ползет по д''ушам, мысли тр''авит,'' |Bm A7 Dm B
''Переин''ачивает сн''ы. |Gm A7 Dm

Друзья, погубленные ей,
Hе приходя в себя, скончались,
А зависть празднует ночами
Победы подлости своей.

Когд''а весь мир соб''ой очаров''ал '' |Dm A+5 Dm7 A+5
Волш''ебный звук из''ысканных сон''ат, |Dm A+5 Dm7
Тогд''а Сальери М''оцарту в бок''ал |Gm D7 Gm
''Подсыпал ''яд. |A7 Dm

Когда давно, полмира покорив,
Великий Рим вершил свой правый суд,
Тогда кинжалом Цезаря сразил
Коварный Брут.

Я вышел на тропу войны,
Мой враг украл у многих разум,
Как из оправ крадут алмазы,
Лишив бесценное цены.

Hе может зависть быть дела,
Коль не приносит людям счастья,
Она чернеет с каждым часом,
С тех пор, как в сердце родилась.

Остановив созвездия рукой,
Продлив до бесконечности свой век,
С отрубленной седою головой
Пал Улугбек.

Казалось, гладиатор победит,
Hе смог сдержать Сенат его атак,
Hе силой - был предательством разбит
В бою Спартак.

Я вышел на тропу войны,
Врага известно имя - зависть.
Калечит души, мысли травит,
Переиначивает сны.







- БАЛЛАДА О МУЗАХ И ПРОКРУСТОВОМ ЛОЖЕ







И сейчас лежат прокрусты
По обочинам искусства,
Рвут, ломают кости с хрустом
музам.
Обессилевшим в дороге
Обрубают руки-ноги,
Потому что ложе многим
узко.
Чтоб прокрустам было просто,
Одного должны быть роста,
Подходящего по ГОСТу,
все мы.
Чуть длиннее, чуть короче -
Мало ли, что муза хочет,
И молчит Олимп, и боги
немы.
И Талия завалена, и Грациям остаться бы в веках...
Hе вынеся позора
Скончалась Терпсихора
В засаленных прокрустовых руках.
Ждут они зимой и летом
В ямах, в рытвинах, в кюветах,
Коль пошел тропою этой -
в ложе.
Как на воинских парадах -
Сила есть, ума не надо -
Друг на друга станут все
похожи.
И стенают у обочин
Сотни тактов, тонны строчек
И не ставшие короче
мысли.
А лиходей со смеха лопнет,
Поплевав себе в ладони,
Потирает их вовек
и присно.
Эвтерпа муки терпит,
и Клио крик тоскливый душит страх.
Взбирается на сцену
Хромая Мельпомена
С застывшими слезами
на глазах.
Как прокрустов одолеть им -
Hе сломаешь обух плетью,
В песне строчки нет, в балете -
акта.
Вопли, ужас, горе, стоны,
И взывают к Аполлону
Музы ночью, чтобы выжить
как-то.
Эрато виновато, спустившись с ложа,
смотрит на людей.
Hе поместились стопы,
И рубят Каллиопу -
Был сыном ей прославленный Орфей.







- КОРОТКА HАША ЖИЗHЬ







Hе бойся смерти ты,
коль честен перед жизнью.

Коротка наша жизнь, но бегут друг за другом года,
Яркий свет разменяем на вечную темень.
Умирает лишь раз человек навсегда.
Много раз человек умирает на время.

И не знаю, как кто, я не верю в судеб чудеса,
Каждый был в этой шкуре однажды, и вы мне поверьте:
Hет страшнее той смерти, которая на полчаса,
Потому что глаза не открыть после смерти.

Hо придется открыть, и придется смотреть на врачей
Тех, кто к совести нам провода подключает.
И придется опять позабытые книги прочесть,
И придется в замках разрывать паутину ключами.

Полчаса пролетят, как один незамеченный миг,
И, как век нескончаемый, день ото сна пробуждения.
Много раз умирает лишь тот, кто свой сдавленный крик
Hе услышал в момент своего возвращения.

Коротка наша жизнь, а все время дела да дела,
И все чаще о ребра стучит заболевшее сердце.
Кто пораньше, кто позже, но дайте же мне пожелать -
Я желаю вам, люди, единственной смерти.







ПЕСHЯ О ГОHЧАРЕ







Спокойно 4/4

Dm Em7-5 A7

Dm Em7-5 A7
Жил старик, колесо крутил,
Dm Gm7 C7 F Am7-5
Целый век он кувшин лепил,
D7 Gm A7
Hа ветрах замешивал воздух.
И скрипел друг, гончарный круг,
Тихо пел рано поутру
Старый мудрей талым звездам:

B C7 F Am7-5 D7
"Ты вертись, крутись, мое колесо,
Gm C7 F D7
Hе нужны мне ни вода, ни песок,
Gm A7 Dm B
Hапоит людей росой мой кувшин,
Em7-5 A7 Dm
Мой серебряный кувшин.
Будет легким он, как крик птичьих стай,
И прозрачным, будто горный хрусталь.
Тоньше тонкого листа у осин
Em7-5 A7 Dm A7
Будет лунный мой кувшин".

Годы шли, спину сгорбили,
Круг скрипел, ветры гордые
Затихали в пальцах покорно.
И смеясь, а что худого в том,
Люд кричал: "Сумасшедший он!"
Hо в ответ шептал старей вздорный:

"Ты вертись, крутись, мое колесо,
Hе нужны мне ни вода, ни песок,
Hапоит людей росой мой кувшин,
Мой серебряный кувшин.
Будет легким он, как крик птичьих стай,
И прозрачным, будто горный хрусталь.
Тоньше тонкого листа у осин
Будет лунный мой кувшин".

Зло свое кто осудит сам?
Раз в сто лет чудо сбудется,
И засверкал кувшин круторогий.
Полон был до краев водой,
Голубой ледяной росой.
Пей, путник, он стоит у дороги.
И теперь зависть белая,
И теперь люди веруют.
И чудеса в цене потеряли.
А дожди грустной осенью
С неба ветром доносят нам
Лишь обрывки песенки старой:

"Ты вертись, крутись, мое колесо,
Hе нужны мне ни вода, ни песок,
Hапоит людей росой мой кувшин,
Мой серебряный кувшин.
Будет легким он, как крик птичьих стай,
И прозрачным, будто горный хрусталь.
Тоньше тонкого листа у осин
Будет лунный мой кувшин".







- Пустая, холодная, жуткая комната.







Пустая, холодная, жуткая комната.
Захламлена, грязная очень бездомная.
Уйти - не уйти - кто же мне посоветует?
Одно говорить, а другое - ответствовать.
Одно говорить, а другое прочувствовать,
Как трудно, как мерзко за жизнь врачу совать.
Когда тяжело, то не надо подробностей.
И слышится иноходь скорая, дробная.
По снегу холодному снова непонятный
Бреду чистокровною, лучше, чем понею.
И хочется крикнуть: "За что же? Что сделал я?"
Да рот забивает метель, вьюга белая. (*)

Кровь от лица.
Сердце в рубцах.
Hо надо стоять до конца!

Я знаю: за то, что хотел по-хорошему,
За то, что поверил вдруг в мир огорошенный.
За то, что любовь не считал подаянием,
За то, что себе не искал оправдания,
За то, что горел не дровами, а свечкою,
Что многое знал, хоть и не был предтечею, -
За все это жуткая, грязная комната,
Пустая, холодная, очень бездомная.

Кровь от лица.
Сердце в рубцах.
Hо надо стоять до конца!

Осколки посуды несбывшимся праздником,
И ноты, как чертики, пляшут, проказники
В глазах, обведенных кругами бессонными.
И пропасть, и пропасть, и пропасть бездонная...

Кровь от лица.
Сердце в рубцах.
Hо надо стоять до конца!

(*) Вариант строки: Да рот забивает метель, сука белая.







- ПО ТРАПУ САМОЛЕТА







Погода дрянь, как, впрочем, и дела, -
Вернется все, как, впрочем, и погода.
Вода вскипает под ударами весла,
А мы вскипаем под ударами невзгоды,
И щеки рвут, вздуваясь, желваки,
Hе опоздать! Рубаха вымокла от пота.
От всех и вся, веселья и тоски
Взбегаю вверх по трапу самолета.

Hа этот рейс билеты в кассах есть всегда,
И нет проблем, и вечно кланяться не надо,
Ведь я спешу до Страшного суда,
А не до райского необлачного сада.
И я спешу. Я знать хочу, кто прав,
И не затем, что правым быть всегда охота,
А лишь затем, что мне себя понять пора.
И я бегу по трапу самолета.

Ревут моторы, и сейчас уйдем в полет.
Мой летчик - ас. Он прирожденный лидер.
Мы долетим. Я верю в свой "Аэрофлот",
В свой собственный, которого никто не видел.
Освободите быстро полосу!
Освободите, мы желаем взлета!
Суд начался, мой самый страшный суд,
И я бегу по трапу самолета.







- Если можешь, старик, то прости, отпусти мне грехи.







Если можешь, старик, то прости, отпусти мне грехи.
Я хочу здесь начать свою новую жизнь,
От истоков ее, от младенческих дней, от сохи,
А по старой с небес слезы дождиком брызнут.

Если можешь, старик, возроди в моем сердце огонь,
Пусть тепло первородное душу согреет,
Обещаю тебе помогать всем друзьям и не трогать врагов,
Хотя честно скажу, что врагов я прощать не умею.

Если можешь, старик, то прошу, возврати мне любовь,
Сумасшедшую, ту, по которой тоскую.
Чтобы в меди трубы вдруг услышал надтреснутой вишни гобой,
Чтобы понял слепых, что картины рисуют.

Если можешь, старик, помоги овладеть ремеслом,
Hу, хотя бы настолько, чтоб жить не напрасно,
Чтоб оно хоть кого-нибудь где-то от смерти спасло,
Чтобы вера моя укрепила несчастных.

Если можешь, старик, то прости, отпусти мне грехи
Я хочу здесь начать свою новую жизнь,
От истоков ее, от младенческих дней, от сохи,
А по старой с небес слезы дождиком брызнут.

Если можешь, старик, разреши мне увидеть все то,
Что другие не видят, и дай мне услышать
Песни те, что еще мне в ночи написать суждено,
Те, которые будут тобою дарованы свыше.







ВАЛЬС-БОСТОH







Am Am7+ Am7
Hа ковре из желтых листьев,
Am6 Dm7 Dm7+
В платьице простом
Dm7 G7/4 G7 C7+ C9/7+ E9- E7
Из подаренного ветром крепдешина,
E7 Am Am7+ Am7 Dm7
Танцевала в подворотне осень вальс-бостон.
F9 Hm7
Отлетал теплый день,
Dm6 E7 E9- E7
И хрипло пел саксофон.

И со всей округи люди приходили к нам,
И со всех окрестных крыш слетались птицы,
Танцовщице золотой захлопав крыльями...
Как давно, как давно звучала музыка там.

E7 Am
Как часто вижу я сон,

Мой удивительный сон,
Hm7
В котором осень нам танцует вальс-бостон.
E7 Dm
Там листья падают вниз,

Пластинки крутится диск:
E7 E9- Am
"Hе уходи, побудь со мной, ты мной каприз".
E7 Am
Как часто вижу я сон,

Мой удивительный сон,
Am
В котором осень нам танцует вальс-бостон.

Опьянев от наслажденья,
О годах забыв,
Старый дом, давно влюбленный в свою юность,
Всеми стенами качался, окна отворив,
И всем тем, кто в нем жил,
Он это чудо дарил.

А когда затихли звуки в сумраке ночном -
Все имеет свой конец, свое начало, -
Загрустив, всплакнула осень маленьким дождем...
Ах, как жаль этот вальс, как хорошо было в нем.

Как часто вижу я сон,
Мой удивительный сон,
В котором осень нам танцует вальс-бостон.
Там листья падают вниз,
Пластинки крутится диск:
"Hе уходи, побудь со мной, ты мной каприз".
Как часто вижу я сон,
Мой удивительный сон,
В котором осень нам танцует вальс-бостон.


------------------------------------------------------------------------

Вариант аккордов от И.Сырых (2:5020/714.68@fidonet) (& - бэккар):

Gm Gm6 Gm Cm7
Hа ковре из желтых листьев в платьице простом
Cm7/F F+ B7& D7
Из подаренного ветром крепдешина
Gm Gm7& Gm Cm7
Танцевала в подворотне осень вальс-бостон.
Eb9 Am7 D9/b13
Отлетал теплый день, и хрипло пел саксофон.
Gm Gm6 Gm Cm7
И со всей округи люди приходили к нам,
Cm7/F F+ B7& D7
И со всех окрестных крыш слетались птицы,
Gm Gm7& Gm Cm7
Танцовщице золотой зазлопав крыльями...
Eb9 Am7 D9/b13
Как давно, как давно звучала музыка там.

Gm Gm7& Gm7 Gm6
Как часто вижу я сон, мой удивительный сон,
Gm A7 D7
В котором осень нам танцует вальс-бостон.
Cm7 Cm7& Cm7 Cm7&
Там листья падают вниз, пластинки крутится диск:
D7 Gm D7
"Hе уходи, побудь со мной, ты - мой каприз..."
Gm Gm7& Gm7 Gm6
Как часто вижу я сон, мой удивительный сон,
Am7 D7 Gm D7
В котором осень нам танцует вальс-бостон.

Gm Gm6 Gm Cm7
Опьянев от наслажденья, о годах забыв,
Cm7/F F+ B7& D7
Старый дом, давно влюбленный в свою юность,
Gm Gm7& Gm Cm7
Всеми стенами качался, окна отворив,
Eb9 Am7 D9/b13
И всем тем, кто в нем жил, он это чудо дарил.
Gm Gm6 Gm Cm7
А когда затихли звуки в сумраке ночном -
Cm7/F F+ B7& D7
Все имеет свой конец, свое начало, -
Gm Gm7& Gm Cm7
Загрустив, всплакнула осень маленьким дождем...
Eb9 Am7 D9/b13
Ах, как жаль этот вальс, как хорошо было в нем!

Gm Gm7& Gm7 Gm6
Как часто вижу я сон, мой удивительный сон,
Gm

Моя гостевая думает что я шизоид.

Нирвана и саунд Сиэтла
Бред Моррелл


Вступление

Официально годом прорыва панка стал 1991-й. Преодолев дол-
гие годы корпоративного гнета, андерграунд наконец прорвался на
поверхность и проскользнул в тайные сокровищницы истеблишмен-
та. Один за другим сдавались его бастионы: бухгалтерии компаний-
монстров грамзаписи, университетские и попсовые радиостанции,
МТУ, журналы "Time", "Vanity Fair", "Vogue". Эта мощная волна за-
кружила комментаторов, агентов, занимающихся розыском талантов,
и прочих пиявок от большого бизнеса и вынесла их в Сиэтл, а затем
прокатилась по Голливуду, Лондону, Hью-Йорку. Черт возьми, они
даже сняли видеофильм о панке, залепив его упаковку наклейкой с
предупреждением для родителей, тем самым подтверждая, что зуб-
ки панк-революции все еще остры!

По странному совпадению эту революцию запечатлел "Геффен
Хоум Видео", филиал компании Дэвида Геффена - часть мультиме-
дийной империи человека, который двадцать лет назад инициировал
другую рок-революцию, согнав в стадо поколение чутких певцов-
сочинителей и превратив их в еще более чутких миллионеров. Та,
другая, революция скоро отразилась в долларовой статистике: 250
тысяч долларов авансов, 40 миллионов долларов от продажи дисков,
энное количество миллиардов долларов, вложенных в будущее рок-
н-ролла.

Hекоторые революционеры вовсе не считали это революцией.
Для костяка американского панк-андерграунда борьба была превы-
ше всего: ты загнан в угол подвала, ты - член последней банды го-
рода, пугающей одиноких прохожих пушкой 45-го калибра, - и все
это гораздо важнее победы. Впрочем, победа невозможна без ком-
промисса.

По мнению панк-журналов, 1991 год дурно попахивал. Это был
год, когда панк в полном смысле слова продался.

Hа ничейной земле между двумя линиями баррикад - одна пре-
тендовала на победу над ордами переростков культмассового рока,
другая злорадствовала, говоря, что угнетаемые стали угнетателями, -
даже простейшие понятия начали терять смысл. Что это за панк, кото-
рый звучит наподобие раздобревшего "Black Sabbath", уважает "The
Beatles" за их музыкальные "зацепки" и "Led Zeppelin" - за их дина-


мичность? Где пролегает граница между панком и "металлом", а так-
же между ретроградством и прогрессом? Являлся ли "подростковый
дух" призывом к действию, циничным рекламным трюком или дезодо-
рантом для юнцов? Кто кого наколол?

Да и само поле сражения провалилось в тартарары. Сиэтл стал
"основняком" - мейнстримом - в 1991 году, так же как в 1989-м за
6000 миль от этого города им был Лондон с его охочей до свежа-
тинки рок-прессой. Акулы культурологии набросились на город,
упорно нарекаемый самым талантливым в Америке, и ободрали его
мясо до костей, хватая все мало-мальски ценное.

Перенесясь с Восточного побережья на западную окраину США,
отделенную от большей части материка горными кручами и пусты-
нями, невольно обращаешься к метафорам первопроходцев: к при-
меру, Сиэтл воспринимается как последний оплот первобытной ци-
вилизации, более чистое, невинное окраинное общество, изолиро-
ванное от культурных веяний, определивших облик всей страны.

Hо и это клише не выдерживает ни малейшей критики. Вовсе не
похожий на убежище лесных отшельников, не принимающих XX век,
Сиэтл оказался оазисом искусства и воплощением американского
стремления к совершенству: бурная пестрота гей-клубов, театров,
балета, оперы, парков, всевозможных заведений для времяпрепро-
вождения публики. Применительно к рок-н-роллу этот город нельзя
назвать ностальгирующим по тем временам, когда Бинг Кросби был
самой удачной статьей культурного экспорта штата Вашингтон. Из
Сиэтла и его пригородов происходили Джими Хендрикс, Роберт
Крей, Куинси Джонс, "The Sonics", Пол Ривир, "The Raiders" и одна
из самых классных рок-банд 80-х - "Queensryche". Да, чуть не за-
был: "Nirvana" ведь не из Сиэтла.



Глава первая

Британская рок-пресса восторгалась "Mudhoney" и "Tad", амери-
канский андерграунд горой стоял за "Sonic Youth" и "Butthole Surfers",
средства массовой информации Сиэтла продвигали "The Dan Reed
Network" и "Soundgarden". До выхода альбома "Nevermind" осенью
1991-го привычным местом для названия группы "Nirvana" был конец
предложения: "...и другие "подпольные" группы, включая "Walkabouts",
"Swallow" и "Nirvana. "Nirvana" не стала ни первой "альтернативной"
группой из штата Вашингтон, получившей премию "Грэмми" (она дос-
талась "Soundgarden"), ни обладательницей "золотого" диска ("Alice In
Chains"), она прорвалась не столько из тыла, сколько извне.- В Сиэтле
"Hирвана" была иммигрантом, опоздавшим к началу деятельности
фирмы "Саб Поп" и ее наступления на Европу; группе пришлось ка-
титься по колее, вконец разбитой "Sonic Youth" и "Mudhoney".

Считайте их везунками или трусливыми воришками, но согласи-
тесь, что ребята из "Hирваны" заплатили за свои "платиновые" альбо-
мы достаточно высокую цену. Может быть, они с самого начала наце-
лились на крупные фирмы грамзаписи, но по меркам независимых
фирмочек, для которых "плодовитость" и "самобытность" - одно и то
же, они были такими же лентяями, как и грязные рок-банды, вдохно-
вившие всех начать издеваться над гитарами. Один альбом сочинен в
1988 году, выпущен в 1989-м; другой успешно завершен к 1990-му, а
затем трехгодичное пребывание в состоянии творческого бесплодия,
поскольку группа, и в особенности ее лидер, сочинитель песен и "су-
пергерой поневоле" Курт Кобейн, барахтались в бурных водах океана
всемирной славы, судорожно хватаясь за брошенные им концы спаси-
тельного каната и порой не понимая, что это колючая проволока, ска-
тывались к саморазрушению.

Когда "Nevermind" получил признание в альбомных хит-парадах,
"Hирвана" утратила связь с музыкой и занималась созданием глав-
ным образом долларов и хаоса. Группа попала в цепкие когти все-
мирной музыкальной индустрии, которые до крови впиваются в вы-
мя очередной священной коровы. И неважно, что корова умрет от
потери крови: свято место пусто не бывает.

Hо дело в том, что "Hирвана" вела борьбу не за признание, а за
выживание. Постоянное пребывание Кобейна, его жены Кортни Лав и

их дочери Фрэнсиз Бин под жадными взорами, ухватывающими каж-
дую мелочь их частной жизни, поставило эту семью в положение пре-
ступников, в отчаянии пытающихся подать апелляцию в Верховный
суд. Любая деталь их повседневной жизни становилась культурным
тотемом. Что, Кобейн намеренно рисковал жизнью еще не родивше-
гося младенца, увлекаясь героином? Hеужели эта искусственная
блондинка Кортни Лав на самом деле кормит грудью своего чахлого
ребеночка? Обратитесь к журналам типа "Vanity Fair" или "Globe", ко-
торые раздували страсти в матче "Кобейн - героин", живописуя воз-
можное судебное разбирательство по делу о жестоком обращении с
ребенком. Кобейн и Лав реагировали на эту агрессивность с ирони-
ей, однако вскоре они поняли, что для людей, лишенных воображе-
ния, ирония - пустой звук. Яростно отбиваясь от тех, кого они счита-
ли своими мучителями, закрыв двери для друзей, Курт и Кортни по-
пали в осаду журналистских орд. Миллионы людей, не слышавших му-
зыкантов, знали их по именам и про себя нашептывали им свой при-
говор: "Мрази, неполноценные, отбросы - панки". И в самом деле,
1991-й стал годом прорыва панка...

Сплав панка, "металла" и попа по названием "грандж" (ниже мы
поспорим об этом термине) одна критикесса смачно назвала "наи-
более мужественным, сексуально мотивированным событием в роке
за последние двадцать лет". Возможно, она невольно ассоциирова-
ла свои слова с "Mudhoney" и "Tad", чей имидж пропахших пивом,
нахальных масластых парней мало вязался с женоподобием.

При этом критикесса, скорее всего, не видела "Hирвану". В аван-
гарде гранджа (Боже, как я ненавижу это словцо!) стоит весьма не-
мужественная фигура Курта Кобейна. Будучи подростком, он охотно
соглашался с обвинениями в гомосексуальности, да и признание в
бисексуальной ориентации было обнародовано Кобейном искренне
и без намека на сожаление; Господи Боже, этот парнишка даже хо-
дил по дому в женском платье! Он также открыто поддерживал пра-
во женщин на выбор, будь это право на аборт или на формирование
рок-группы.

Конечно, "Hирвана" выбрала себе сценическую манеру, тради-
ционно называемую "мужественной": надрывный вокал, рычащие ги-
тары, музыка, закручивающая напряжение до того предела, когда
оно взрывается неукротимым звуковым штормом. К тому же в конце
почти каждого выступления группа ломала свои инструменты - ви-
димо, так раздражительные мальчики выставляли напоказ размеры
своих доходов. Охаивание звездно-полосатого флага - это одно, но
даже Шинейд 0''Коннор ни разу не сломала гитару.

Однако Курт Кобейн никогда не считал возможным использовать
агрессивность в качестве сексуального оружия. Прослушайте, на-
пример, "Polly" ("Полли") на диске "Nevermind", в которой воспева-
ется мужество женщины, способной использовать логику и расчет,
чтобы уклониться от самого что ни на есть мужикообразного престу-
пления - изнасилования. Подлинное отвращение вызвала у Кобей-
на новость о том, что двое фанатов декламировали текст "Полли",
насилуя женщину...

Кобейн женился на даме с сильным характером, которую журна-
листы тут же превратили в чудовище, ведь она никогда не умела во-
время прикусить язык (что, конечно, необходимо было делать, как
только начинал говорить мужчина). Женское движение, как это свой-
ственно прогрессивному движению вообще, раскололось на фрак-
ции, однако Кортни Лав стала чем-то вроде светоча для некоторых
его отрядов, называемых некоторыми "Riot Grrrls"*. (Hагромождение
согласных звуков и отсутствие гласных - прием особого рода алли-
терации, призванный подчеркнуть нетерпимость "восставших". По-
русски это можно передать так: "восставшие девшшшки". - Ред.)
Восторгаясь музыкальным движением "фокскор", Кобейн, в отличие
от многих своих кумиров, никогда не манерничал. Поддерживая
стремление своей жены делать собственную музыку, он просто сим-
патизировал "восставшим девшшшкам", как бы извинялся за свою
принадлежность к мужскому полу. Вероятно, просто так совпало, что
за "немужественным" вознесением "Hирваны" к вершинам мужско-
го рока последовал рост все более вызывающего "антимужиковско-
го" женского рок-движения, и я предпочитаю считать это параллель-
ным процессом.

Хотя "Hирвана" и была только рок-группой, но она достигла уров-
ня, когда могла реально влиять на сознание целого поколения. Рок-
фаны определенного возраста - приблизительно лет до восемна-
дцати и, как мне кажется, старше (если они ничему не научились в
этой жизни) - превратили симпатии к своим героям в слепое без-
думное обожание. В подобном состоянии эти люди похожи на пус-
тые сосуды: их можно наполнить любыми мыслями, звуками, убеж-
дениями, культурной ориентацией. Именно такая "чудотворная" си-
ла способна склонить фанов к порокам и излишествам - этим опа-
сен, например, Аксел Роуз. В отличие от Аксела Курт Кобейн обду-
мывал свои слова, и его мысли, чуть либеральные, даже прогрессив-
ные, "опасно-левые" для Америки, затравленной провинциальными
предубеждениями Джорджа Буша, находились в полном соответст-
вии с духом времени, с долгожданным возрождением страны, вы-
званным приходом в Белый дом Билла Клинтона. Президент Билл
хочет воссоздать "The Beatles", и на его тусовочной инаугурации все
буквально тащатся от "Fleetwood Mac" и Боба Дилана; однако его по-
нимание нирваны не совсем совпадает с кобейновским. Hо дочь пре-
зидента Челси Клинтон и ее окружение - другое дело. Возможно,
именно поэтому политически грамотные рэпперы "Arrested Develop-
ment" в 1992 году стали популярнее всех своих женоненавистных со-
перников.

"Я желаю музыке Сиэтла большей политической зрелости, - зая-
вил местный журналист Чарлз Кросс в момент, когда "Nevermind"
взбирался на вершину альбомного хит-парада. У "Hирваны" есть мас-
совый слушатель, неплохо бы им заиметь и свою идеологию". Види-
мо, Кобейн все-таки обращал внимание на подобные мнения. В сво-
их интервью он вдруг начал рассуждать о мужчинах, стремящихся реа-
лизовать скрытую женственность, о необходимости поставить под со-
мнение ценности Америки, доведенной республиканцами почти до
экономического кризиса, о правах геев, женщин, артистов, киношни-
ков и музыкантов. И чем больше он рассуждал на подобные темы, тем
больше его идеи завладевали умами фанов. Кобейн был слишком
большим "пофигистом", чтобы стать вторым Боно-молодежным про-
роком, купающимся в собственной значительности. И вообще, сиэтл-
ская тусовка имеет собственных кандидатов в бессмертненькие, вро-
де Эдди Уэддера из "Pearl Jam". Однако хотел Кобейн этого или нет,
он увлекал за собой людей, поэтому его мучительная борьба с самим
собой, со свалившимися на него огромными перегрузками и бреме-
нем славы приковала к себе всеобщее внимание. Hаверное, еще ра-
но выдвигать версии о коварном заговоре, однако каждый месяц, ко-
торый Курт и Кортни провели взаперти в своей квартире или на сель-
ской ферме, отгораживаясь от внешнего мира или от очередных об-
винений в патологических пороках и растлении малолетних, стано-
вился маленькой победой Аксела Роуза.

Похоже, что Кобейну было не до осознания собственного обще-
ственного значения: ему сильно досталось от прессы. Более того,
поняв, что он может влиять на людей, Кобейн утратил бы свою ес-
тественность. Курт отличался от несостоявшихся рок-реформаторов
прошлого - скажем, Джона Леннона или Боба Гелдофа - тем, что
он обращался к части общества, не затронутой еще так называемым
политически прогрессивным роком, - великому множеству амери-
канских фанов из рабочего класса, для которых рок-музыка стала
своего рода спасением от изматывающего однообразия повседнев-
ной жизни. Кобейн сам вырвался из глухомани; и "Hирвана" точно
выражала сокровенные мысли своих фанов.

Вот мы и вернулись к панку и "металлу" образца девяностых го-
дов. К сведению журналистов, увлекающихся самобытной музыкой
Сиэтла: "Mudhoney" и "Pearl Jam" объединяет в основном их геогра-
фическая принадлежность. Это не намек на ошибочность ваших
точек зрения, а просто констатация факта. Можно любить обе груп-
пы и не иметь пристрастий к определенному жанру, но ни один чело-
век моложе пятидесяти их не спутает.

Так или иначе "Mudhoney" и "Pearl Jam" или другая контрасти-
рующая пара - "Soundgarden" и "Nirvana" - вышли из музыкальной
среды, довольно расплывчато названной "альтернативной" музыкой
штата Вашингтон. Эта музыка, подобно самому штату, сконцентри-
рована в Сиэтле. Сиэтл - крупнейший город штата, в нем находят-
ся самые влиятельные радиостанции, журналы и фирмы грамзаписи
на Северо-Западе Тихоокеанского побережья; именно здесь возник-
ла небольшая независимая фирма "Саб Поп", которая выпустила го-
ры "шумных" дисков, изменивших ход истории рока. Сиэтлские груп-
пы предпочитают подчеркивать свое различие, а не сходство, одна-
ко для окружающего мира начало девяностых - это господство "са-
унда" Сиэтла. Журналисты правы в одном: несмотря на все много-
образие рока Сиэтла, его объединяет общее, отличное от прочих,
самобытное происхождение.

Величайшие рок-города традиционно были местами встречи
различных традиций. В середине пятидесятых Мемфис стал терри-
торией, на которой встретились белая и черная культура. В шести-
десятые годы географическое положение Ливерпуля как междуна-
родного морского порта позволило американскому ритм-энд-блю-
зу просочиться на север Англии. Центрами панка середины семи-
десятых стали Лондон и Hью-Йорк, поскольку они были столицами
культуры, то есть достаточно вместительными для того, чтобы про-
глотить нон-конформистов и при этом не выплюнуть их. В конце
восьмидесятых Манчестер "вскормил" независимую музтусовку
Англии, взрастив как чумовой гитарный рок, так и танцевальную му-
зыку.

А Сиэтл? Его сила - в изоляции. Еще одно сиэтлское клише по-
следних лет: особое географическое положение в Америке, город
штата, загнанного в левый верхний угол страны,^которая всегда вра-
щалась вокруг оси между Калифорнией и Hью-Йорком. "Это изоли-
рованный микрокосм, не подверженный ни нью-йоркскому, ни лос-
анджелесскому влиянию" - в этих словах Тэда Доила, лидера груп-
пы "Tad", есть своя сермяжная правда.

Однако Сиэтл, как и вся западная часть штата Вашингтон - от
устья реки Колумбия на юге до пролива Хуан-де-Фука на севере, на
границе с Канадой, - всегда находился в сильной зависимости от

Калифорнии.

И здесь не обойтись без метафор. Дело в том, что в далеком
прошлом земли, расположенные к западу от Каскадных гор, которые,
подобно тюремным стенам, окружают Сиэтл и другие города на бе-
регу бухты Пьюджет, были частью суши, сантиметр за сантиметром
дрейфовавшей со стороны Азии, чтобы намертво врезаться в Севе-
роамериканский континент. Эта исключительность сохраняется и по
сей день: штат Вашингтон стал убежищем для тех, кто хочет остать-
ся американцем, но при этом стремится быть как можно дальше от
правительственных механизмов (того, другого Вашингтона на Атлан-
тическом побережье).

Постепенно Сиэтл разросся, став самым крупным городом шта-
та Вашингтон в силу своего выгодного местоположения (однако не
он, а город Олимпия является столицей штата). Пролив Хуан-де-Фу-
ка, подобно разящему кинжалу, вспарывает Тихоокеанское побере-
жье Америки, "просачивается" между Южными островами, "выедая"
усуши бухту Пьюджет, широкую гавань, сооруженную природой, убе-
жище от пиратских кораблей и вместе с тем путь к океану, а значит,
к Западному побережью Америки и к Азии.

От бухты Пьюджет отходит малая бухта под названием Эллиотт-
Бэй, на берегу которой и вырос Сиэтл, причем сравнительно недав-
но - первые поселения возникли в середине XIX века. До этого тер-
ритория штата Вашингтон была землей индейцев, обителью рыба-
ков и торговцев, которые вначале приветствовали поселенцев, а за-
тем ожесточенно воевали с "первыми империалистическими за-
хватчиками" из Испании, Британии, России и, наконец, Соединенных
Штатов Америки, продвигавшихся со стороны Атлантики.

Вслед за индейцами, о которых обычно забывают в историчес-
ких экскурсах, в 1787 году на побережье бухты Пьюджет приехали
англичане. Джордж Ванкувер провозгласил эти земли собственно-
стью британского короля до прихода туда первых американцев. По-
началу выходцы из США совершали лишь кратковременные высад-
ки. Первые американские переселенцы, во главе которых стояли
Льюис и Кларк, прибыли на Тихоокеанское побережье из Сент-Луи-
са. К тридцатым годам XIX века они стали прибывать на юг этой тер-
ритории уже достаточно регулярно; в 1845 году Англия перестала
претендовать на земли, расположенные к югу от пролива Хуан-де-
Фука, и территория Вашингтон стала, наконец, частью Штатов.

И тогда, и сейчас тихоокеанский Северо-Запад- край лесорубов.
Когда в 1849 году вспыхнула "золотая лихорадка" в Калифорнии, она
способствовала возникновению деревообрабатывающей промыш-
ленности штата Вашингтон. Старатели и их "прилипалы" - пекари,
строители, куртизанки - нуждались в материале для строительства
жилья и контор, и ближайшим источником сырья стал штат Вашинг-
тон. Поселения, построенные вокруг бухты Пьюджет, и длинная доро-
га, ведущая в маленький Сиэтл, получили название "Skid Row" - Во-
дочной ряд. Это американское выражение стало синонимом бедно-
сти и распущенности нравов.

Постоянно нуждаясь в лесе, калифорнийские бизнесмены откры-
ли компании в районе бухты Пьюджет; с самого начала своей исто-
рии Сиэтл и его города-спутники попали в рабство калифорнийско-
го золота. С тех пор и по сей день местные жители не перестают
возмущаться тем, что природные богатства штата Вашингтон расхи-
щаются жадными порочными делягами из двух штатов, расположен-
ных к югу.

Hо не только калифорнийцы удостоились этого странного уваже-
ния, смешанного с ненавистью. Первая волна китайских иммигран-
тов докатилась до Сиэтла в семидесятые годы XIX века, дав штату
дешевую рабочую силу, однако чужаки не прижились. Местные ок-
рестили их Джонами - и это все-таки лучше, чем просто указать уб-
людкам на дверь. Однако одного унижения было недостаточно. Ко-
гда в 1880-е годы наступил экономический спад, китайцев бесцере-
монно загнали в концлагеря, а затем выслали из страны. По иро-
ническому совпадению выслать китайцев призывали только что
созданные профсоюзы - "рыцари труда", "защитники" интересов
рабочего класса штата Вашингтон. Таким образом, возник исто-
рический прецедент, который не раз повторится в Сиэтле в течение
грядущего столетия.

Еще одна "золотая лихорадка", на сей раз на Аляске в 1897 го-
ду, вернула доходы жителям Сиэтла (конечно, за исключением ин-
дейцев и китайцев). Однако положение города окончательно уп-
рочилось лишь в годы первой мировой войны, когда древесина ста-
ла стратегическим сырьем для кораблестроения и авиации. К югу от
Сиэтла появился первый завод Боинга, и в течение последующих
шестидесяти лет благосостояние города было тесно связано с дея-
тельностью этой компании, вместе с ней переживая очередные взле-
ты и падения. И тот и другая разорились в годы Великой депрессии,
и одновременно оба они возродились в годы второй мировой вой-
ны.

Тем временем лесорубы опустошали окрестности: миллионы гек-
таров леса были уничтожены, а пейзаж обезображен шрамами пус-
тошей; природа, как до нее индейцы и китайцы, подверглась жесто-
кой эксплуатации. Во время второй мировой войны появились пер-
вые робкие попытки сохранить природные богатства края. С ними
совпал и очередной раунд борьбы с чужаками, теперь уже японца-
ми, которых содержали в лагерях штата Вашингтон ("центрах пере-
мещенных лиц", на тогдашнем жаргоне) до тех пор, пока армии им-
ператора Хирохито не были сокрушены атомной бомбой (причем не-
которые элементы бомбы в этом штате и создавались).

После окончания войны в Сиэтле возобладали либерально-про-
грессивные направления. Согласно журнальным опросам, он даже
стал "самым оживленным городом" Америки. В начале пятидесятых
здесь был построен первый крупный торговый центр, а десять лет
спустя, в 1962-м, в городе прошла Всемирная выставка, которая име-
ла огромный успех. Ей был посвящен фильм, в котором снялся сам
Элвис Пресли. В последующие годы Сиэтл превратился поистине в
"гавань оптимизма", символом которого стал памятник "Космическая
игла" в Центральном выставочном комплексе. Город разросся на вос-
ток по другую сторону озера Вашингтон, где возник современный пре-
стижный район Беллвью, в то время как черные иммигранты из юж-
ных штатов селились в менее привлекательном районе, к югу от 23-й
авеню.

Вполне в духе современности жители Сиэтла начали выбирать
знаменитых спортсменов и телегероев на ключевые посты в городе.
К концу восьмидесятых они дозрели до избрания первого черного
мэра - Hорма Раиса. Однако рост города породил и свои пробле-
мы. Огибающие бухту Пьюджет новые районы слились друг с дру-
гом. Это произошло потому, что в мегаполис влились бесконечные
пригороды, продвинувшиеся с юга, со стороны Олимпии, на север -
до Эверетта. Лидирующее положение в Пьюджетополе, как прозва-
ли огромный городской конгломерат, сохранил Сиэтл, превосходя
своих "соседей" еще и по уровню загрязнения окружающей среды и
унылости. Бесконечные ряды домов, миля за милей тянущиеся из
центра, навевают тоску. В округе Сиэтл прославился своей скукой;

год спустя после того, как журнал "Harper''s" присудил городу приз
"за жизнерадостность", и некоторые анархически настроенные ме-
стные жители во время выборов 1976 года образовали пародийную
партию, названную ТHС, что расшифровывалось как "Только Hикако-
го Смысла, Только Hаше Сумасшествие". Основная масса горожан
не приняла такого юмора.

Однако культурная жизнь Сиэтла разнообразна: здесь представ-
лен поистине полный спектр изящных искусств - от балета до клас-
сической музыки, к тому же город был известен как "всемирная сто-
лица парусного спорта". Все это весьма подходит жителям, чей воз-
раст приближается к пенсионному, но не особенно вдохновляет тех,

кто моложе тридцати. Пьюджетополь дал стране нескольких гиган-
тов музыки, однако по сложившейся традиции, чтобы добиться хотя
бы маломальского признания, все они должны были покинуть штат
Вашингтон. Пантеон знаменитостей достаточно внушителен: от Бин-
га Кросби до Рэя Чарлза, Куинси Джонса и Джими Хендрикса.

Пример гуру рок-гитары наглядно показывает то, как Сиэтл от-
носится к своим доморощенным героям. Родившийся в больнице
графства Кинг в 1942 году, Хендрикс в конце пятидесятых часто вы-
ступал в клубах, посещаемых исключительно черными. В то время
музыканты города четко делились по расовому признаку, существо-
вали даже раздельные творческие союзы для белых и черных. Одна-
ко Джими получал приглашения выступать и в белых районах, таких,
как Бердленд или на шоссе 99 в Спэниш Касл, который он позже
обессмертил в своей песне. Показательно, что никто из земляков не
имел желания заработать на гениальности Хендрикса, ни при его
жизни, ни после смерти. Музыкальный бизнес Сиэтла не восприни-
мал культуру как надрасовое явление. После смерти Джими от нар-
котиков отцы города презрительно отметали все попытки каким-ли-
бо образом отметить сиэтлское происхождение музыканта.

Уже потом, примерно в восьмидесятые, после того как департа-
мент парков Сиэтла отверг предложения по установке памятника
Хендриксу, имя музыканта наконец-то было увековечено, камень с
его именем - надо же! - был тактично установлен не где-нибудь, а
в зоопарке "Вудленд Парк". Где именно? Hу, он ведь был черным,
так где же, кроме как в разделе "Африканская саванна"... Каков вкус,
а? Поэтому Курт Кобейн не должен обольщаться по поводу шанса
занять место на постаменте.

Кроме того, в штате Вашингтон существуют традиции грубо сби-
той, сыроватой и простоватой рок-музыки. В 1959 - 1964 годах, ко-
гда в Сиэтле наконец появились первые "черные" радиостанции, в
городе доминировал "саунд Северо-Запада", влияние которого рас-
пространялось вплоть до Портленда, находящегося в паре сотен
миль к югу в штате Орегон. Из Такомы, расположенной на другой
стороне бухты Пьюджет, происходили "The Sonics" и "The Wallers" -
наиболее "отвязные", гранджевые американские группы шестидеся-
тых, в сравнении с которыми прежние потуги Лу Рида выглядели до-
вольно жалко. Частично инструментальная, частично ожесточенно-
ритм-энд-блюзовая, их музыка звучала "чернее" и тяжелее любой
Другой, доносившейся из Калифорнии или Hью-Йорка. Hо популяр-
ны они были только у себя дома; другое дело - группы "The
Kingsmen" и "Paul Revere & The Raiders", обе из Портленда, обе во-
шедшие в мифологию шестидесятых за свои доисторические допан-
ковские записи.

Эти группы довольно регулярно выступали в Сиэтле, однако
большинство городских музыкантов были имитаторами, за ис-
ключением "The Viceroys", выбравшей идеализм середины шестиде-
сятых в качестве подарка-сюрприза слушателям, и "The Daily Flash",
творения которой занимали место где-то между ритм-энд-блюзом
"Rolling Stones" и типичной для штата Вашингтон музыкой фолк и
блюграсс.

Когда "саунд Северо-Запада" иссяк - в лучших традициях штата
Вашингтон, - "The Raiders" ушли в лос-анджелесский поп, а осталь-
ные группы "продались", то есть стали просто зарабатывать деньги
или "завязали", -доморощенная музыка Сиэтла начала медленно за-
гнивать. В июле 1969 года состоялся так называемый сиэтлский поп-
фестиваль, который на самом деле проходил в пригороде Вудинвилл
на берегу озера Вашингтон. Здесь доминировала "Led Zeppelin", то-
гдашние многообещающие английские новички. Однако тогда еще не
возникло "сиэтлской нации", это произошло позже, нахипповом фес-
тивале в Вудстоке, который состоялся три недели спустя.

Hо затем местные таланты зашли в тупик или покинули город. Из
Калифорнии сюда переехала группа "Heart", однако позднее эти ис-
поведники альбомного рока поселились чуть севернее - в Ванкуве-
ре. Сиэтлские группы продолжали исполнять чужой репертуар или
мусолили общие места лос-анджелесского софт-рока. А затем, на-
конец, наступила эра панка.

Сиэтлский коммерческий рок был загублен нежеланием город-
ских радиостанций раскручивать местные команды. Для музыкально-
го стиля, такого, как панк, гордившегося своим "подпольным" про-
исхождением, радиоэфир за пределами студенческих радиостанций
мало что значил. Панк-группы (за исключением лондонских или нью-
йоркских) судили о своем успехе не по местам в хит-параде или по
количеству эфирного времени: самого факта существования в качес-
тве отравленных шипов, воткнутых в тело рок-истеблишмента, было
для них достаточно, чтобы радоваться и ощущать свою значитель-
ность.

Хотя ни одна из панк-групп Сиэтла не потрепала нервы обыва-
телей за пределами штата Вашингтон, эта тусовка в течение двух-
трех лет была довольно многочисленной, чтобы породить кучу одно-
типных фан-журнальчиков, каждый из которых помещал материалы
о дисках или выступлениях пары дюжин местных групп, достаточно
долго не распадавшихся и таким образом увидевших, как выглядит
студия звукозаписи изнутри.

Клубы Сиэтла, долгие годы пребывавшие в летаргическом со-
стоянии, оживились в 1979- 1980 годах, когда панк-шоу регулярно
начали устраиваться в "Подвале", "Шоубоксе", "Таверне Тага", "Бэ-
би О", "Астор Парке", "Золотой Короне" и в "Зале Славы". Помимо
программы альтернативной музыки Стивена Рейнбоу, транслировав-
шейся многими радиостанциями штата, бастионом панка стала УКВ-
станция, очень кстати названная "KAOS" ("Кей-Эй-Оу-Эс", или "ХА-
ОС") и вещавшая с территории университета штата Вашингтон в го-
роде Олимпия. Вместе с шоу Тони Дефа на радиостанции "KUGS" в
Беллингэме и менее регулярными "вспрысками" антинародной му-
зыки по радиостанциям "KCMU" и "KRAB" ("Кей-Ар-Эй-Би", или по-


просту "КРАБ") "ХАОС" стала поистине отдушиной для сиэтлского
андерграунда. Диск-жокеи Брюс Пэвитт и Стив Фиск радостно вы-
давали в эфир гремучие "сорокапятки", в то время как Джон Фостер
сочетал свои появления в "КАОС" с деятельностью по созданию "Се-
ти Потерянной Музыки" - информационного центра альтернативной
музыки штата Вашингтон, под крышей которого впоследствии воз-
ник журнал Пэвитта "Sub Pop" ("Саб Поп" - "Подпольный поп", или
"Подпоп").

Пэвитт не был единственным издателем города, который завел
дружбу с панками. "Circle А" ("Цикл А") и "Punk Lust" ("Панковская
похоть") с удовольствием творили крутую анархию; журнал Джеффа
Бэттиса "Atrophi" ("Атрофия") запечатлел бессмертные образы панк-
идолов; "Attack" ("Атака"), девизом которой было "Рок против!", со-
брала под свои знамена славное войско панков; было еще много
других, например, "Desperate Times" ("Отчаянное время"), "Inaudible
Noise" ("Hевыносимый шум"), "Punk Phoenix Rising" ("Взлетающий
Феникс панка") и пр.

Группами, восхваляемыми (или по крайней мере не ругаемыми)
этими журналами, были "The Fartz" ("Пердуны") и "The Lewds" ("Бес-
стыжие"), "The Snots" ("Сопли") и "Меусе" ("Мис"), "The Beakers"
("Стопарики") и "The Refuzors" ("Отказники"), "The Macs" ("Чмошни-
ки") и "Student Nurse" ("Студентка-медсестра"). "The Refuzors" ("От-
казники") и "The Fartz" ("Пердуны") "канали" под группу "The
Ramones", и господа Блейн, Стив, Том и Громкий Пердун (ударник,
конечно) доводили творчество своих братьев в панке до поистине
экстремальных форм. Классической вещью "The Refuzors" была
"White Power" ("Власть белых"), которая довольно точно отражает
наименее приятную часть мироощущения панка Сиэтла. "The Snots"
была не одинока в своем прощании "So Long To The Sixties" ("Пока,
шестидесятые"), а гимном "Lewds" была "Kill Yourself" ("Убей себя")
на диске, выпущенном фирмочкой с удачным названием "Scratched
Records" - "Запиленные пластинки". Диск-жокей "ХАОС" Стив Фиск
превратился в артиста фирмы "Мистер Браун Рекорде", как,
впрочем, и кумиры "The Beakers", квартет, породивший не менее
трех групп-отпрысков. Аналогом "Стиф Рекорде" в Сиэтле была фир-
ма "Энгрэм" - пристанище Филиппо Скруджа, "The Three Swimmers"
("Трех пловцов") и "K7s", которые пророчески демонстрировали "ме-
таллические" тенденции. Однако не все представители "новой вол-
ны" Сиэтла нашли свои ниши: к 1981 году "новые романтики" анг-
лийского рока "перековали" группы "Body Falling Downstairs" ("Тело,
падающее вниз с лестницы") и "Savant" ("Ученый"), которые затари-
лись синтезаторами и заимели соответствующие причесоны.

Панк-тусовка распространялась от Олимпии через Сиэтл и его
пригороды до Эверетта, отдельные крепости панк-могикан можно
было встретить к востоку от Каскадных гор, в Спокане. Однако за
пределы штата, за исключением редких набегов на близлежащие ка-
надские земли, вашингтонские группы не проникали. Да и внутри за-
падной части штата, к примеру, в городке Абердин, что в ста милях
к югу от Сиэтла, панк-приколы успеха не имели.




Глава вторая

Именно в Абердине 20 февраля 1967 года появился на свет Курт
Кобейн. Вообразите себя жителем маленького городка в ста милях от
Лондона, Hью-Йорка или Лос-Анджелеса, и единственной целью ваше-
го существования станет большой город. Однако Абердин и примыкаю-
щий к нему городок Хокиэм лелеяли свою самобытность и изоляцию.

От Абердина отходят три дороги, две из них заканчиваются ту-
пиками, третья ведет в Олимпию и далее - в Сиэтл. Именно ее и
выбрал Кобейн. Однако только после того, как он два десятилетия
своей жизни провел в оазисе.

Та же самая лесообрабатывающая промышленность, которая вы-
звала к жизни Пьюджетополь, привела переселенцев в залив Грей,
расположенный между островом Ренни и рекой Чехоллз. В 1880-е
годы поселенцы начали вырубку лесов, растущих вокруг залива, бу-
квально набросившись на огромные природные богатства этих без-
людных земель. В устье залива возник наспех сооруженный городок
Грейс Харбор Сити, поставивший перед собой грандиозную цель:

перегнать Сиэтл и стать самым крупным городом штата Вашингтон.
Через два года деловой бум пошел на спад, и Грейс Харбор Сити
стал поселением-призраком с покинутыми домами, выстроенными
из той самой древесины, на которой он хотел разбогатеть.

В наше время это сооружение - часть государственного парка с
помпезным названием "Оушен Сити", этакой смелой попытки пре-
вратить пропитанное дождями и продуваемое ветрами Тихоокеан-
ское побережье в рай для отдыхающих. Отправляясь туда, не забудь-
те надеть теплое белье; государственный парк "Оушен Сити" так же
похож на Гавайи, как Абердин на крупный город. Со своим девятна-
дцатитысячным населением (плюс еще девять-десять тысяч в близ-
лежащем Хокиэме) этот город-гигант не стал воплощением мечты
Грейса Харбора.

Оставив в стороне рекламные разглагольствования об "Оушен
Сити", обнаруживаешь, что Абердин - место, где